Стол был, кстати, ничего себе.

Скорее не чешский, а английский.

Или – старосоветский, судя по фильмам об отечественной номенклатурной элите.

Родители моей девушки даже на первый взгляд казались куда более интересными.

Отец – высокий, худой, сутуловатый, сильный мужик хорошо за пятьдесят в строгом дорогом костюме.

И худенькая изящная мама в длинной светлой юбке и темной блузке, с копной длинных пепельных волос – приблизительно того же возраста.

Я бы не возражал, чтобы Злата в возрасте «за пятьдесят» выглядела так же.

Порода, блин.

Хорошо, я догадался чистый серый свитер надеть от «Барберри» и относительно свежие голубые джинсы с белыми кроссовками.

Хотя на фоне этой породистой чопорности видок у меня был все равно, как бы это помягче сказать, – не соответствующий.

Ну, да ладно.

Английский у меня приличный, тут я не подкачаю.

Пусть гадают, откуда мой неистребимый славянский акцент.

…Златка разрушила всю строгость атмосферы, радостно кинувшись маме на шею, а ее отец крепко пожал мне руку и обратился на языке родных до самых печенок осин.

С едва уловимым акцентом.

– Присаживайтесь, молодой человек, где вам удобнее. Или, может, аперитив?

Ага, думаю.

Так вы, господа, похоже, из «бывших».

Понятно тогда, откуда в вашем доме эта знакомая номенклатурная стилистика.

Мне стало легче.

Но от аперитива отказываться не стал.

А то в горле пересохло, пока наблюдал, как Злата с мамой о чем-то по-чешски щебечут, не обращая на нас, мужиков, внимания.

– Не откажусь, – говорю, – только, если можно, – что-нибудь национальное. Недолюбливаю все стандартизированное, в том числе еду и напитки.

Гляжу, папаша смотрит на меня еще более заинтересованно.

Хмыкает, лезет в старинный, темного дерева буфет, достает оттуда пыльную, зеленого стекла бутылку без этикетки и две пузатых хрустальных рюмки.

– Это сливовица, – поясняет, разливая по рюмкам прозрачную коричневатую жидкость, – но не простая.